Вспоминание знакомых о цветаевой

Воспоминания :: Анастасия Ивановна Цветаева

вспоминание знакомых о цветаевой

Хорошо ориентируясь вне города, в его пределах теряла чувство направления, плутала до отчаяния даже в знакомых местах. Боялась высоты . Воспоминания о Марине Цветаевой Антокольский Павел Григорьевич . Годы учёбы он прожил в квартире хороших знакомых отца — Тайц — в доме . Альтшуллер Г. И.: Марина Цветаева. Воспоминания врача · Андреев Вадим: Воспоминания-лекция о Марине Цветаевой · Андреева Вера: Из книги "Эхо.

Это самоедство оказалось более питательным, чем я предполагал. Так произошла эта книжка. Вы повинны в ее возникновении. Где то в своих изречениях Марк Аврелий спрашивает: Дым и зола — то, о чем пишу; и даже не рассказ. Да, жизнь, всегда жизнь. Думал было взять эти слова Марка Аврелия эпиграфом к книжке. Но несмотря на то что они так хорошо подходят, они все-таки не годятся.

Односторонни, потому что указывают только на то, что есть в моем предмете преходящего, мимолетного. Между тем говорю не об одном преходящем. Ведь нет явления, нет впечатления в жизни нашей, которое, при всей мимолетности своей, не покоилось бы на нерушимых законах. Потому, говоря о мимолетном, мы в то же время говорим о вечном.

Тут и легкое, и тяжелое, и глубокое, и поверхностное, и сомнительное, и непреложное, и неуловимое, и незыблемое. Вот почему считал слова друга Марка не покрывающими содержания моих наблюдений, впечатлений, размышлений.

Думаю, что, объяснив, почему эти его слова неподходящи, я вместе с тем до некоторой степени раскрыл содержание последующих страниц. Впрочем, дам Вам еще, для вящего разъяснения, одно сравнение. Бывали Вы когда-нибудь в типографии? Но замечали ли Вы, как работает станок?

вспоминание знакомых о цветаевой

Например, кладут лист белой бумаги на железные лапы станка. Вот то же и в природе: Понимаете, о чем моя книжка? А теперь еще о заглавии. Однажды Вы мне написали, что нравится Вам, как я быстро от неприятных вопросов быта перехожу к сверхжизненным вопросам бытия.

вспоминание знакомых о цветаевой

Но как, подумал я, трудно написать такую книгу, которая бы такому заглавию соответствовала. Признаюсь, когда я начал, я совсем не думал, даже забыл об этом заглавии и только на восьмой главе, говоря о русском уездном городе, вдруг почувствовал, что я ведь именно об этом пишу. Но не одно только слово, не один словесный звук Вам принадлежит. Принадлежит Вам и содержание этого звука, то есть раскрытие его содержания. Это было в те ужасные, гнусные московские года. Вы помните, как мы жили?

В какой грязи, в каком беспорядке, в какой бездомности? А помните нахальство в папахе, врывающееся в квартиру? Помните наглые требования, издевательские вопросы? Помните, что такое был шум автомобиля мимо окон: Aurora, hora aurea заря, час златой? Но вот багряною рукою Выводит с солнцем зa собою Веселый праздник именин. Что выводила заря багряною, да, багряною, обагренною рукой? Была ли хоть одна заря без жертв, без слез, без ужасов?.

И сердиться на них за это нельзя: Но меня еще одно удивляет: И знаете, еще что я заметил? О, как легко было бы жить на свете, если бы свои страдания так же легко приедались, как рассказ о чужих!. Но мы с Вами знаем, мы жили тогда, мы жили. И страшно было жить, но и стыдно было жить, когда кругом так много умирали. А дышать тем самым воздухом, которым дышали женщины-расстрельщицы?

А дети, игравшие в расстрел? А рассказы приезжих из провинции: И мы дышали тем же воздухом. И мы выжили… Помните все это? Вы читали мне стихи из Ваших будущих сборников. Вот это было наше бытие. Вы не забыли, как Вы жили? С улицы темь и холод входят беспрепятственно, как законные хозяева. Против Вашего дома, на той стороне переулка, два корявых тополя, такие несуразные, уродливые — огромные карлики. Мы выходим в лунный свет. Во всем этом какое смешение быта и бытия. Как тяжел был быт, как удушливо тяжел!

вспоминание знакомых о цветаевой

Как напряженно было бытие, как героически напряженно! А помните, когда вошел к Вам грабитель и ужаснулся перед бедностью, в которой Вы живете? Вы его пригласили посидеть, говорили с ним, и он, уходя, предложил Вам взять от него денег.

Пришел, чтобы взять, а перед уходом захотел дать. Его приход был быт, его уход был бытие. Раскрытию и осознанию всего этого Вы, может быть и сами того не замечая, содействовали собственным примером.

На перине, на соломе, Ничего не чтил окроме Струнного рукомесла. Помню, Вы как-то сказали, что сочинили себе девиз: Естественно и справедливо, что тот, у кого отнято, понимает лучше цену того, чего отнять. Ночь под Ивана Купала. Дружба с Галей Дьяконовой и Аней Калин. В семье Дмитрия Владимировича Цветаева. Первый взрослый гость — Сережа Юркевич. Лидия Александровна Тамбурер, прозванная Мариной Драконна. В лодке в бурю.

С Мариной у Оки. Перевод Мариной "Орленка" Ростана. Травля папы министром Шварцем. Уход Драконны из семьи. С Лёрой на Сухаревке. Встреча с Валерием Брюсовым и стихи ему Марины. Встреча с Алесом Закржевским.

Пари Марины с Анатолием Виноградовым. Отъезд папы на Всемирный конгресс археологов.

Book: Воспоминания о Марине Цветаевой

Возвращение папы из Каира. Начало лета года в Тарусе. Отъезд Миши и Лёнки Монаховых. Письмо от M-r Arnauld. Осень года с Мариной.

Встреча с Андреем Белым. Просвет в деле папы с министром Шварцем. Конькобежцы на Патриарших прудах. Оценка Мариной "Зимней сказки".

Там женщина разливает чай и угощает всех. Ее звали как-то вроде Розы, она была актриса. У нее были черные волосы, спереди заплетенные, на ней было надето розово-лиловое платье. Брови черные, каких я никогда не видала. Лицо было маленькое и круглое. Я увидала господина в пенсне, очень похожего на Дон-Кихота — такой же худой и высокий. К нему обращались с почтением. Когда она кончила гадать, она сказала: Мы все пошли, и Марина мне сказала: Тут есть лестница, вся истертая от следов человеческих ног!

Мы вошли и стали на хорах. Там сильно пахло ладаном. Меня подняли на перила, и я увидела, что внизу был полумрак и на маленьком столике большое открытое Евангелие, а наверху не очень большая люстра стеклянная. Стены были деревянные с резными украшениями.

Все молчали, а Марина сказала: Все ступени ее были с огромными углублениями, и каждую минуту повороты и изгибы. Потом мы вошли в залу, где был большой камин, на котором стояли крылатые львы черные, а оттуда в другую, где стояла белая очень красивая и задумчивая статуя, Марина назвала ее Психеей.

Та актриса показала нам свою комнату, комната была обыкновенная, с одним окном и простым полом, там стоял рояль. Вся мебель была обтянута красной материей шелковой.

Наконец, мы вошли в залу, в которой были розовые стены. Там многие люди уже сидели на местах, потом сели. В камине горел огонь.

Садится на маленький диванчик поэтесса и говорит стихи — жалобным, писклявым и еле-еле слышным голосом. Стихи про то, что она спит в воротах кладбища, что у нее на груди висит крест, а у всех нет, что у нее сердце доброе и мягкое, а у других сердца черствы. Сказала и ушла к камину. Потом подошел молодой, почти мальчик, поэт Есенин. Он читал стихи о том, что месяц спрыгнул с неба и обратился в жеребенка, а он запряг его в колесницу.

Потом стал читать Бальмонт, он читал про рабочего, мне кажется, что в этих стихах он хотел усмирить рабочего. Потом господин, похожий на Дон Кихота, позвал Марину читать стихи, она встала от окна, где сидела со мной, и прочла стихи про то, что мы — две странницы — перешли всю свою дорогу жизни, любимые богом, и что мы не Величества, Высочества, и еще стихи про Москву и про Георгия Победоносца.

Марина читала твердым голосом. После последнего стиха люди рукоплескали, по-моему, потому, что стыдно молчать, когда человек кончил. Актриса теперь не была одета в то платье. Теперь у нее на голове надета была шапочка белая и длинное белое толстое платье, с черной, надетой на все платье, вуалью. Опять на диванчик села та поэтесса и прочла стихи гораздо лучше первых, про то, что она жила в часовне, которая стояла в лесу, куда никто не заходил.

И она все сидела в часовне и глядела в окно. Потом еще один поэт читал стихи, как он шел по лесной дороге ночью, и вдруг явилась девочка, которую звали Люба и которая была из белой сказки. Еще были разные стихи, которых я не помню, и еще там был один солдат, который говорил речь. Мы ушли из этой залы в переднюю, а в зале к нам подошел Есенин и что-то стал говорить маме. Я не слушала и не помню, что он. Когда мы вышли из Дворца Искусств, был закат, и жена Бальмонта показала Марине на месяц — он был чуть-чуть розоватый.

Мы очень быстро пошли, почти побежали, по двору, мимо маленьких деревьев, точно подстриженных в круг. Всюду выбивалась тонкая новая травка. В одном маленьком белом флигеле окна были красные от света, и Марина рассказала, что туда переселили графиню Соллогуб из большого дома, и она там теперь живет.

Флигель был обнесен кустами. Мы пошли на Арбат вместе с Бальмонтами. Вот мы уж у Храма Христа Спасителя. Вдруг над нами пронеслась с грохотом красная струя, потом еще пронеслась и осветила купол храма, как при солнце. Я немного боялась, что какая-нибудь струя свалится и убьет. Вдруг за деревьями сквера поднялся по воздуху почти до неба розовый туман. На всех возвышениях стояли люди и смотрели. Много было красных флагов.

Иногда проходили солдаты с факелами.

нБТЙОБ гЧЕФБЕЧБ. чПУРПНЙОБОЙС

Иногда на небе появлялись маленькие звезды красные и одна за другой мигом падали на землю. Те огненные струи назывались ракетами. Парадное, наверно, уже закрыли! В году в этом здании помещался Народный Комиссариат по делам национальностей, единственное учреждение, в котором за всю свою жизнь служила или, вернее, сделала неудачную попытку служить Марина.

Когда теперь, изредка, вхожу я в эти ворота, то невольно приостанавливаюсь: В те годы Дворец Искусств был не только учреждением, концертным залом, клубом, но и жилым домом; на верхнем этаже правого флигеля летом года обитали Розенель, Луначарский и двое его мальчиков — сын и племянник. Самым удивительным в их комнатах были печи, облицованные изразцами с аллегорическими рисунками и таинственными под ними подписями, вроде: В разлатом привратном домике доживала свой век бывшая владелица особняка, в то время как дряхлая, полуслепая горничная, бывшая ее крепостная, доживала свой в одном из графских апартаментов — так рассудила советская власть.

Обе старушки, опираясь каждая на свою клюку, мирно шествовали через двор — друг к другу в гости.

Селевёрстенко Анастасия Из воспоминаний Цветаевой

Тут простирались владения семейства цыган — уборщицы Антонины Лазаревны, ее мужа, шофера, слесаря, мастера на все руки, в прошлом соллогубовского конюха, бабки Елизаветы Сергеевны и двоих детей.

Конечно же, Марина часто заглядывала к ним и даже помогала Антонине Лазаревне в каком-то шитье, чтобы только слушать ее лесковские рассказы. На этом же, цыганском, дворике первый директор Дворца Искусств, поэт-футурист Иван Рукавишников, проводил учения с красноармейцами, чередуя грамоту с ружейными приемами; он был рыж и краснолиц, одет в нечто полувоенное, полуоперное, подпоясан в несколько оборотов длинным шелковым шарфом а-ля калабрийский разбойник.

Жена его Нина ведала московскими цирками; иногда она заезжала за мужем в экипаже, запряженном отслужившими свой артистический век, списанными с арены лошадьми.

Она любила Дворец, стоявший в те годы как бы на стыке искусств — уходящих и восходящих, ей нравилась атмосфера его концертов, дискуссий, чтений, его литературных вечеров, в которых она так охотно принимала участие, некая — переходная — камерность их и щадящая традиционность обстановки, отвлекавшая от тягот и забот вздыбленного быта.

Book: Воспоминания о Марине Цветаевой

А я больше всего боюсь червяков. И вдруг вижу, что у него есть мокрый селедочный хвост. Сначала я ничем не ободрялась, но потом взяла его за хвост и приподняла, а Марина говорила: Клади его сюда, только не на меня! Я кладу его на стол и говорю: Аля, ведь это был не червяк, а внутренность от пайковой селедки.

Я обиделась и говорю: Читательский восторг переполнял меня, я ощущала себя сопричастной событиям поэмы — да что там сопричастной!

А царевна, которая заступилась за пажа, похожа на Вас! Там ведь еще и гады морские, и чудовища! Любовь не прыжками доказывается, а каждым прожитым днем — и как он прожит, и каждым сделанным делом — как оно сделано.

Садись-ка ты лучше за стол и пиши свою страницу! Потом она должна была приехать за мной. Мы с Дуней ехали товарным поездом. Некоторые остановки были очень продолжительны. До деревни Козлове мы шли пять верст лесом. Впереди шли девки и бабы. Они то и дело перекликались. Вскоре мы вышли на просторное место, там видны были золотые полосы ржи. Все обращали на меня внимание: Мы заставим ее работать! В далекой близи стали видны дома, пригорки и заборы Козлова.

Мы вошли в избу. С виду она была такая, какую я не надеялась увидать. Это была маленькая, полуразвалившаяся изба, которая стояла скривившись в сторону, вся покрытая темной соломой. Окна были тоже маленькие и косые.

Внутри была одна только комната с русской печкой и скамейками. У Дуни было пять детей и муж. У мужа была борода, он был очень грубый, грубо разговаривал с Дуней и детьми. Один раз он стал Дуню бить и хотел стукнуть ее головой об печку. Но я закричала и вцепилась в его рубаху. Он меня пихнул и ушел. По ночам он страшно храпел.

Дуня нас кормила картошкой. Все ее чистили пальцами и каждый себе солил. Когда был суп, все ели его из тазика, каждый своей деревянной ложкой. Ложки были очень неудобные, и я сначала обливалась. Недавно я была на току. Меня посадили на сноп соломы, а сами стали молотить. Я глядела с очень большим вниманием. Их цепы были похожи на кнуты, только к концам были привязаны палки. Лежали маленькие снопы колосьев, и все стали бить по этим колосьям, из-за того, чтобы их потом.

Так получаются зерна и хлеб. Мы иногда ходили в лес за грибами и орехами, но я ничего не находила, потому что смотрела вокруг на красоту. Вечером последнего дня моего одинокого пребывания в деревне прошла замечательная, густая, серая туча с золотой, холодной, лунной каймой. Ночью я проснулась и увидела, как светилась лампадка. Дуня топит русскую печку. Смотрю на другой бок и вижу Маринину загорелую шею и кудрявые волосы. На скамейке лежит ее маленький чемодан и одежда, а на полу — два окурка.